суббота, 10 февраля 2018 г.

Глава IV. Переход на нелегальное положение

За долгие месяцы одиночного заключения я окончательно и бесповоротно решила сделаться партийным работником по профессии. Поэтому на родину ехала с твёрдым решением: не дожидаться приговора, как предписывало начальство, а использовав момент, махнуть за границу и перейти на нелегальное положение.
Ехать за границу было необходимо. Постоянные набеги жандармов на наши организации не только нарушали всю нашу работу, но и друг от друга нас отрывали. По выходе из харьковской тюрьмы я была совершенно оторвана от всех товарищей. Выехать скоро за границу не удалось. Предприятие это было не из простых. Требовалась большая подготовительная работа. Найти связь для контрабандного перехода через границу я могла рассчитывать лишь через ближайшую ко мне витебскую организацию. Но как поднадзорная, я не имела права передвигаться даже в пределах губернии без особого на то разрешения губернатора.
Пропадавшие до тех пор в Велиже от безделья два жандармских унтера очень мне, видно, обрадовались. Поочерёдно стали сидеть на лавочке возле дома моих родителей. Как ни трогательны были унтеры моего родного городка в своей первобытной простоте, уйти при таких условиях незаметно было всё же трудно. Исчезновение моё было бы неизбежно связано с большими неприятностями для родных. А им и без того достаточно тяжко жилось. Так что решила сбежать не из Велижа, а из Витебска, перебравшись предварительно туда на законном основании.
Послала прошение губернатору о необходимости проехать в Витебск полечиться, ввиду отсутствия серьёзной медицинской помощи в уезде. Ждать пришлось долго, чуть ли не три месяца. В конце концов получила губернаторское соизволение перебраться на временное жительство в Витебск. По приезде туда, сейчас же стала искать путей к переходу через границу. Надо было раздобыть хоть сколько-нибудь денег. Хлопот было немало. А тут ещё каждый день мог прийти приговор, меня могли сослать. Из ссылки, конечно, ещё труднее было бы выбраться, чем из Витебска. Оборудовать поездку удалось мне с большими волнениями и трудностями лишь к весне 1902 г. при помощи витебских бундовцев через Двинск в Белосток, где мне должны были дать связи на границу к контрабандистам.
В Двинске Бунд имел своим постоянным уполномоченным по организации транспорта литературы и людей через границу, по доставке организациям принадлежностей для тайных типографий, главным образом станка бундовки, некоего Каплинского, впоследствии оказавшегося крупным провокатором. Приезжаю в Двинск и узнаю, что в Белосток ехать мне пока невозможно в связи с недавним провалом там конференции.
Каплинский через несколько дней дал мне письмо к дочери какого-то директора завода в Сосновицах. Ей поручалось устроить мой переезд из Сосновиц в Каттовиц. Моё появление привело девицу в смятение. Она хотя и была безусловно свой человек, хотела содействовать организации, но слишком была ещё молода и неопытна, чтобы исполнить такое серьёзное поручение. Главное смущало нас с нею то, что в Сосновицах (городочке очень маленьком) её все великолепно знают, а переправить меня на ту сторону границы, в соседний Каттовиц, можно было только с её паспортом.
Несколько тягостных дней пришлось мне провести в директорских хоромах в нелепом положении какой-то неизвестно зачем приехавшей к его дочке подруги из Варшавы. Отчаявшись достать другой пограничный паспорт, я решила ехать по её паспорту. Провожать меня в Каттовиц поехали два молодых товарища. Вернувшись в Сосновицы, мои провожатые сообщили о благополучном исходе дела. Директорская дочка заявила в полицию об утере пограничного билета. Дальнейшее моё путешествие уже ничем не омрачалось. В самом бодром, радостном настроении доехала до Цюриха и опять ввалилась в дружески расположенную ко мне семью Аксельрод.
Наша русская партийная заграница 1902 года имела уже совершенно иную физиономию, чем в первый мой приезд туда. Тогда, в 1898 и в начале 1899 года, бросалось в глаза несоответствие между глубиной идейного влияния, которое оказывала «Группа освобождения труда» на всю нашу российскую работу, и организационной оторванностью её от этой работы. Правда, вокруг Аксельрода в Цюрихе и Плеханова в Женеве группировалась уже и тогда часть русского студенчества. Правда, там уже и в то время осел тонкий слой молодой эмиграции. Но непосредственной, живой организационной связи с Россией всё же не чувствовалось. Особенно тягостное впечатление производило большинство основательно осевших за границей молодых эмигрантов. Посидевши когда-то в России в тюрьмах, они как бы считали свою миссию по отношению к дальнейшей партийной работе на родине законченной.
Постоянная действенная организационная связь заграничного центра с российской работой на местах установилась лишь с 1900 г. — с появления заграничной группы «Искры» с Лениным и Мартовым во главе. Уже в четвёртом номере газеты «Искра» была помещена знаменитая статья Ленина «С чего начать». Статья, посвящённая вопросам организационного строительства партии, явилась как бы вступлением к вышедшей в конце 1902 году книге Ленина «Что делать», сделавшей эпоху в области партийного строительства.
Группа «Искры» к описываемому мною времени (1902 г.), как известно, кроме правильно выходившей и широко распространяемой в России газеты того же названия, имела свой очень прочный организационный аппарат. По плану Ленина имелся прежде всего кадр хорошо подготовленных ответственных товарищей, так называемых агенты «Искры». Они направлялись редакцией в Россию для непосредственной работы на местах и передвигались по мере надобности с места на место. Путём систематической шифрованной переписки и поездок они держали заграничный центр в курсе всей своей работы и общего положения дел на местах. Кроме этих высококвалифицированных агентов, успешно проводивших на местах принципиальную и тактическую линию «Искры», имелись работники-профессионалы, которые были заняты исключительно техническими функциями: налаживанием транспорта людей и литературы через границу, постановкой паспортного дела и т. д.
Вести об «Искре» (столь необходимом тогда для всей партии центре) дошли до самых отдалённых углов Сибири. К концу лета 1902 года начинается повальное бегство из ссылки наиболее активных товарищей и паломничество в Швейцарию, а оттуда в Лондон, где тогда была редакция «Искры» и где жил Ленин.
Кроме бежавших из ссылки, я встретила тогда в Цюрихе ещё паломников, только что оторвавшихся от партийного станка (если можно так выразиться). Это работники, приехавшие за границу по делу на короткое время и рвущиеся обратно в Россию на живую работу. Товарищи, с которыми наиболее тесно приходилось общаться в то лето, были: Владимир Александрович Носков (по кличке Борис Николаевич Глебов), Фёдор Иванович Щеколдин (по кличке «Дядя»). Оба приехали из Ярославля. Большие патриоты своего северного ткацкого района, они всё время носились с мыслью скорейшего восстановления разрушенных жандармами организаций в Ярославле, Костроме, Иваново-Вознесенске. Вера Васильевна Кожевникова — старый питерский работник, много посидевшая по тюрьмам и собиравшаяся поехать нелегально на партийную работу в Москву. Пермячка Екатерина — тоже патриотка своих уральских организаций. Она убедительно доказывала, что больше всего партийных сил следует направлять на Урал, а не в ткацкий район, как думают Борис Николаевич и «Дядя». Юноша Наум, которого мы все знали просто Нюнька (фамилии у него не было), бежал за границу откуда-то с юга и направлялся на партийную работу обратно на юг, в Одессу. Виктор Копп[1], не помню откуда бежавший, был направлен впоследствии на границу (на транспорт) под кличкой «Сюртук». Варшавский сапожник под чужой фамилией — Янковский, направлявшийся нелегально на работу не то в Лодзь, не то в Белосток.
Со всеми этими товарищами установились какие-то особенно дружеские, приятельские отношения. Вместе читали, беседовали, делились впечатлениями и опытом прошлой нашей работы. Толковали о пережитом в тюрьмах, о жандармских допросах. Но больше всего гадали о ближайших и отдалённых перспективах русской революции.
Помню, как-то раз пошли мы всем миром в лес гулять. На обратном пути пили кофе в ресторане красиво возвышавшегося на горе пансиона. Вечер был необыкновенно хорош. Местность великолепная. Кто-то из товарищей расчувствовался и в минорном тоне стал говорить на тему о нашей российской бездомности и о счастливых швейцарцах, имеющих возможность свободно отдыхать в прекрасных пансионах своей свободной страны. На это Борис Николаевич возразил своим костромским говором (с ударением на о): «Погодите, погодите, товарищ! Когда мы свергнем самодержавие, новое революционное правительство в награду за наши заслуги перед революцией пошлёт нас на отдых сюда в Цюрих, на гору, в этот самый пансион, где нас, беззубых к тому времени стариков, будут кормить манной кашкой». Мы много смеялись и невдомёк нам всем было, что все наши рассуждения являются плодом сплошного недомыслия. Недодумывали мы тогда, что после свержения самодержавия в России не только нельзя будет нам думать об отдыхе, а что самая напряжённая работа только тогда и начнётся, что мы добьёмся такой свободы, которая «свободной» Швейцарии никогда и во сне не снилась, а потому не будет у неё никакой охоты гостеприимно предоставлять свои пансионы под наш отдых. У русского революционного правительства не будет никакой нужды искать пансионы в Швейцарии, потому что в России имеется масса прекрасных мест для отдыха, и все будут находиться в полном распоряжении революционного рабоче-крестьянского правительства. Единственно, пожалуй, правильное в нашем тогдашнем прогнозе было то, что с 1902 до 1917 г. прошло целых 15 лет, срок достаточный, чтобы у многих из нас действительно выпали зубы.
В августе 1902 года наш тесный кружок в Цюрихе неожиданно расширился и ещё больше оживился с появлением группы товарищей, бежавших из киевской тюрьмы. Этот побег был организован «Искрой»; для устройства его в своё время были специально направлены товарищи в Киев, где известный тогда жандармский генерал Новицкий собирался учинить над ними суд и расправу, но к великому разочарованию царского генерала и к великой порче его дальнейшей карьеры никакого показательного процесса искровцев не вышло, а вышел большой конфуз и великая жандармская растерянность, что видно из повествования самого генерала Новицкого в деле № 169 Киевского жандармского управления: «...В конце прогулочного двора, недалеко от поста часового, находилась висевшая на тюремной ограде самодельная лестница, свитая из кусков тюремных простынь с тринадцатью ступеньками, прикреплённая железной кошкой к тюремной ограде, высотою выше 6 аршин.
Около лестницы висела скрученная из простыней верёвка с узлами, которая служила подспорьем при взбирании по лестнице. Ступеньки были не только из простынь, но также из ободьев венского стула и кусков дерева. Затем я направился в тюремную контору для установления личностей и числа бежавших, но по дороге встретил господина губернатора, с ним вместе обозрел место побега...
Я обратился к тюремному инспектору Лучинскому... Никто не знал, кто именно бежал и сколько. Я распорядился о производстве фактической проверки всех политических арестантов, причём из 64 лиц (51 мужчина и 13 женщин), состоявших по списку к 18 августа, оказалось налицо только 53, остальные, именно: Иосиф Басовский, Николай Бауман, Иосиф Блюменфельд, Владимир Бобровский, Макс Валлах (Литвинов), Марьян-Гурский, Левик Гальперин, Виктор Крохмаль, Борис Мальцман, Бомелев, Плесский, Иосиф Таршис (Пятницкий) — бежали».
Появление в Цюрихе киевских беглецов не только вызвало естественную радость среди нас, но и целую сенсацию произвело среди швейцарцев. Газеты описывали этот «отчаянно-смелый побег русских революционеров из царской тюрьмы». Репортёры гнались не только за самими киевлянами, но и за нами, общавшимися с ними, назойливо требуя от нас интимных подробностей побега.
Вся наша компания в Цюрихе вместе с киевлянами группировалась около Аксельрода. Вера Засулич уже жила в Лондоне, в редакции «Искры». Плеханов, живший постоянно в Женеве, часто приезжал к нам в Цюрих специально повидаться, побеседовать с российскими практиками, так нас называли в отличие от заграничников. В своих расспросах о постановке партийной работы в России Плеханов интересовался всеми деталями, во всё вникая. Так, например, в одном разговоре со мною лично Плеханов стал расспрашивать, к каким способам мы там на местах прибегли в целях более широкого распространения наших прокламаций. Не приходило ли нам в голову использовать для этого общественные бани по субботам и в предпраздничные дни, когда можно бы тихонько подкладывать листок в узел с платьем каждому моющемуся в бане? Такой способ распространения наших листков не показался мне особенно целесообразным. Ведь товарищей, которые в предбаннике стали бы тереться у чужих узлов с платьем, могли бы просто заподозрить в воровстве и задержать. Но тронуло меня очень, что такой большой человек, как Плеханов, постоянно занятый мыслями о партии в целом, находит ещё время думать об отдельных маленьких, технических подробностях нашей повседневной партийной работы.
К концу лета наша цюрихская компания начала понемногу разъезжаться. Первого проводили Бориса Николаевича (Носкова): он, как член организационного комитета по созыву второго съезда партии, был вызван в редакцию «Искры». Не без зависти поглядывали мы на товарища, отъезжающего в Лондон, которому предстояло иметь дело с самим Лениным, о личном знакомстве с которым некоторые из нас, и я в том числе, тогда только ещё мечтали. Радовались мы за Бориса Николаевича, что едет он «делать историю партии», как выражались мы тогда. Едет принимать участие в подготовительной работе того съезда, который должен окончательно ликвидировать всякие оппортунистические рабочедельческие шатания и создать ортодоксально-марксистскую партию революционной социал-демократии по плану «Искры».
В том, что на съезде восторжествует искровское течение никто из нас ни минуты не сомневался, так как «Искра» в описываемое время фактически завоевала все организации сколько-нибудь крупных пролетарских центров России. Только отдельные, небольшие пункты ещё тянулись за экономизмом и «Рабочим делом». Таким оплотом экономистов был Воронежский комитет. Про него злые языки говорили, что состоит он из одной девицы, высоко держащей знамя «Рабочего дела», и что девица эта — сестра Акимова-Махновца, лидера рабочедельцев. О том, что на втором съезде нашей партии сама «Искра» даст трещину, которая искровцев разделит на большевиков и меньшевиков (беков и меков, как называли мы тогда), что в дальнейшем обозначится примиренческое течение (ни бе, ни ме), к которому примкнёт Борис Николаевич, обо всём этом мы в Цюрихе летом 1902 г. не думали. Хотя отдельные слухи и разговоры и доходили до нас, что внутри редакции «Искры» не всё идёт гладко, что у Ленина с Плехановым бывают стычки, но мы этому большого значения не придавали, тем более, что в доме Аксельрода приходилось слышать: «Жорж (Плеханов) капризничает, потому что нездоров, а у Петрова (В. И. Ленин) тяжёлый характер».
После Бориса Николаевича собрались мы с Верой Васильевной Кожевниковой ехать: она — в Москву, а я осуществлять мечту Бориса Николаевича и «Дяди» — восстанавливать связи с Ярославлем, Костромой и Иваново-Вознесенском. Поездке нашей предшествовали дни своеобразной подготовки. Как у Веры Васильевны, так и у меня имелись довольно объёмистые записные книжки с десятками адресов и паролей, которые надо было зазубрить. С собою нельзя было брать ни одной бумажки, чтобы, на случай провала на границе, никаких путей не давать жандармам.
Никогда не забуду, как мы с видом гимназисток, шагая из угла в угол, самым серьёзным образом зазубривали: Кострома, Нижняя Дебря, дом Филатова, Марье Ивановне Степановой. Пароль: «Мы ласточки грядущей весны». Или: Москва, Живодёрка, Владимиро-Долгоруковская, аптека, провизор Лейтман. Пароль: «Меня послали к вам птицы певчие». Ответ: «Добро пожаловать» или что-нибудь в этом роде. Всё это надо было знать назубок, чтобы искать Нижнюю Дебрю именно в Костроме, а не в Ярославле.
Кроме этой «теоретической» работы, мы перед отъездом вздумали проделать ещё одну подготовительную работу — покрасить волосы в другой цвет. Эта последняя затея совсем не удалась. Вера Васильевна выкрасила свою светлую косу в чёрный цвет, а всё лицо так и осталось белобрысым. Пришлось ей смывать краску, а я вовсе не стала краситься.
Через границу мне предстояло ехать по паспорту некоей австрийской артистки Гедвиг Навотни. Поэтому пришлось израсходоваться на покупку модного осеннего пальто, шляпки с вуалью и шёлкового зонтика, чтобы иметь вид настоящей дамы. В борт своего нового модного пальто тщательно зашила длинный и узкий кусок полотна, на котором переписала присланный мне из редакции «Искры», написанный Лениным, как говорили мне тогда, листок, который я должна была передать в Питер для напечатания и распространения по всей России. Содержание этого листка, к величайшему своему сожалению, вспомнить теперь не могу, хотя сама перед отъездом из Цюриха переписывала его с оригинала на полотно.
Переход через границу обошёлся не без волнения. Австрийскую артистку Гедвиг Навотни почему-то решили обыскать на границе. Мне предложено было «пожаловать» в жандармскую комнату, где дожидалась женщина, которая должна была всю меня обшарить. Вся эта история с обыском мне не особенно пришлась по душе. Ведь моё модное пальто было не без греха. Ведь там сидела целая прокламация. Но, к счастью, оказалось сидела фундаментально. Заставив меня раздеться донага и даже косы расплести, жандармка никакого внимания не обратила на повешенное мною на спинку стула пальто и расписалась, что при мне ничего предосудительного не найдено.
Я так обрадовалась столь неожиданному исходу дела, что забыла в жандармской комнате свой великолепный заграничный зонт, который, как мне казалось, являлся как бы завершением всего моего модного туалета «настоящей дамы». Потеря зонта была для меня чувствительна. Один момент я даже думала вернуться в жандармскую комнату. Но, остро чувствуя всю свою крамольность, не осмелилась повторно предстать перед ясные очи жандармов. С грустью оставила им на память гордость своего модного туалета.




[1] Недавно умерший наш посол в Швеции. (Примечание автора).

Вернуться к оглавлению.

Комментариев нет: